Ахмадулина Б. А.
Прощание с капельницей

Помышление о Кимрах


Была звана в Милан или в Париж ―
уже не помню. Краткий Баден ― Баден
мне предстоял. ― Эй, что ты говоришь? ―
вскричал далёкий отрицатель басен.

Не взыщут пусть гордыни казино.
Обитель, что затеял Солдатёнков, ―
с азартом измышлений заодно.
Мой выигрыш ― трофей кровоподтёков.

Что делать, если вены таковы.
Стан капельницы ― строен и забавен.
Вдали от суеты и толкотни
я пребываю. Чем не Баден ― Баден?

Приют мой, впрочем, Боткинским зовут.
Его уклад навряд ли схож с курортом,
не знающим: как сладостно зевнуть
устам усталым в отдыхе коротком.

На воле жить ― тяжеле и больней.
Вот ― капельница надо мной склонилась.
Я возлежу и думаю о ней,
превозмогая леность и сонливость.

Она легко и ладно сложена.
(Издалека на ум приходит Эйфель.)
Отведав смерти, внове я жива,
хоть смущена запретной тайны эхом.

О капельнице речь. Её капель,
длясь, орошает слабые запястья.
Её прохладе свойственно кипеть.
Чу! чем ― то чуждым организм запасся.

Так, прибыли заздравной не узнав,
я в строй сооружения вникала:
то мне оно казалось при усах,
то в белокурых локонах металла.

В Тарусе я дружила со столбом ―
давно воспет и назван: «мой Пачёвский».
Теперь воззрилась слабоумным лбом
на механизм с усами иль причёской.

Болезнь ― для вольных вымыслов предлог.
Я с капельницей накрепко сдружилась.
Приму её, когда она придёт,
за существо, за родственную живность.

Одушевив предписанный прибор,
забыв пиров объятия и козни,
пьёт плоть моя медлительный прибой
чего ― не знаю, кажется ― глюкозы.

Я прожила былые времена,
как обречённый гонщик мотоцикла.
Догнав меня, смиренную меня
прощает и лелеет медицина.

Любуясь апельсином, налитым
Италии теплом, затылок вспомнил:
чтоб ублажить целебную латынь,
плод, ей в угоду, не назвать ли: pomum?

Помпезным словом плод за то хвалим,
что он питает зренья ненасытность.
Помнилось мне, что помыслам моим
откликнулся ― и засмеялся цитрус.

Люблю мою со всем, что есть, игру
за тайный смысл, за кроткие приветы
намеренью вонзить в меня иглу ―
пусть нехотя ей поддаются вены.

Бег бодрой лени шаловлив и быстр.
Пока источник капель серебрится,
как просто: всех и поровну любить,
в чём много выгод и немало риска…

… Но вот что странно: умыслом каким
все сёстры, все сиделки, санитарки,
как сговорившись, прибыли из Кимр.
Приятно, но загадочно, не так ли?

Старинный, досточтимый городок,
прилежный прихожанин и сапожник
привнёс сюда особый говорок
и с милосердьем белизны сомножил.

Восславить Кимры мне давно пора.
Что я! ― иные люди город знали:
он посещаем со времён Петра
царями и великими князьями.

Ещё имевший звание села,
привык он к почитанию, к поклонам.
И вся Россия шла, плыла сюда,
и двигался из дальних стран паломник.

Две Тани, Надя, Лена ― все из Кимр.
Вздор ― помышлять о Крыме иль о Кипре.
Мы целый день о Кимрах говорим.
Столицей сердца воссияли Кимры.

Но ныне Кимры ― Кимрам не чета.
Не благостны над Волгою закаты,
и кимрских жён послала нищета
в Москву, на ловлю нищенской зарплаты.

Безгрешный град был обречён грехам
нашествия, что разорит святыни.
Урод и хам взорвёт Покровский храм,
и люто сгинет праведник в пустыне.

О капельнице речь. Я отвлеклась.
Знакомы с ней две Тани, Надя, Лена.
В подательницах пищи и лекарств
пригожесть Кимр спаслась и уцелела.

Я позабыть хотела, что больна,
но скорбь о Кимрах трудно в сердце прятать.
Кладбищенская церковь там была
и называлась: «Всех скорбящих радость».

В том месте ― танцплощадка и горпарк,
ларёк с гостинцем ядовитой смеси.
Топочущих на дедовских гробах
минуют ли проклятье и возмездье?

Начав за здравье, вдруг за упокой
строка строке перечит, в даль ведома:
смешать в сусеке рифмы запасной
рододендрон с наитьем радедорма.

Незваный отошлю рододендрон
краям, изъятым из моих мечтаний.
На тумбочку положен радедорм
тайком меня перекрестившей Таней.

Больничная свобода велика:
как захочу ― смеюсь или печалюсь.
Зачем я Кимры в бредни вовлекла?
Я с капельницей плачущей прощаюсь.

Сестёр усталых светятся посты.
Прощание созвучно полонезу.
Я напоследок говорю: ― Прости! ―
постели, табуретке, полотенцу,

подушке мыслей и дремотных нег,
пустой тарелке с pomum’a огрызком.
В мотиве слов двусмысленности нет,
они не виноваты пред Огиньским.

В ночи мой почерк прихотлив, заядл.
Но всё ― таки ― какая одинокость:
«Скорбященским» кладбищем ум занять
и капельницы славить одноногость.

Привыкнув жить внутри, а не вовне,
страшусь изведать обитаний разность.
Я засыпаю. Сплю уже. Во сне
ко мне нисходит «Всех скорбящих радость»…