Всё шхеры, фиорды, ущельных существ
оттуда пригляд, куда вживе не ходят.
Скитания омутно-леший сюжет,
остуда и оторопь, хвоя и холод.
Зажжён и не гаснет светильник сырой.
То ― Гамсуна пагуба и поволока.
С налёту и смолоду прянешь в силок ―
не вырвешь души из его приворота.
Болотный огонь одолел, опалил.
Что ― белая ночь? Это имя обманно.
Так назван условно маньяк-аноним,
чьим бредням моя приглянулась бумага.
Он рыщет и свищет, и виснут усы,
и девушке с кухни понятны едва ли
его бормотанья: ― Столь грешные сны
страшны или сладостны фрёкен Эдварде?
О, фрёкен Эдварда, какая тоска ―
над вечно кипящей геенной отвара
помешивать волны, клубить облака ―
какая отвага, о фрёкен Эдварда!
И девушка с кухни страшится и ждет.
Он сгинул в чащобе ― туда и дорога.
Но огненной порчей смущает и жжет
наитье прохладного глаза дурного.
Я знаю! Сама я гоняюсь в лесах
за лаем собаки, за гильзой пустою,
за смехом презренья в отравных устах,
за гибелью сердца, за странной мечтою.
И слышится в сырости мха и хвоща: ―
Как скушно! Ничто не однажды, всё ― дважды
иль многажды. Ждет не хлыста, а хлыща
звериная душенька фрёкен Эдварды.
Все фрёкен Эдварды во веки веков
бледны от белил захолустной гордыни.
Подале от них и от их муженьков!
Обнимемся, пёс, мы свободны отныне.
И ― хлыст оставляет рубец на руке.
Пёс уши уставил в мой шаг осторожный.
― Смотри, ― говорю, ― я хожу налегке:
лишь посох, да плащ, да сапог остроносый.
И мне, и тебе, белонощный собрат,
двоюродны люди и ровня ― наяды.
Как мы ― так никто не глядит на собак.
Мы встретились ― и разминёмся навряд ли.
Так дивные дива в лесу завелись.
Народ собирался и медлил с облавой ―
до разрешенья ответственных лиц
покончить хотя бы с бездомной собакой.
С утра начинает судачить табльдот
о призраках трёх, о кострах их наскальных.
И девушка с кухни кофейник прольет
и слепо и тупо взирает на скатерть.
Двоится мой след на росистом крыльце.
Гость-почерк плетет письмена предо мною.
И в новой, чужой, за-озерной красе
лицо провинилось пред явью дневною.
Всё чушь, чешуя, серебристая чудь.
И девушке с кухни до страсти охота
и страшно ― крысиного яства чуть-чуть
добавить в унылое зелье компота.
20 ― 21 июня 1985
Сортавала
оттуда пригляд, куда вживе не ходят.
Скитания омутно-леший сюжет,
остуда и оторопь, хвоя и холод.
Зажжён и не гаснет светильник сырой.
То ― Гамсуна пагуба и поволока.
С налёту и смолоду прянешь в силок ―
не вырвешь души из его приворота.
Болотный огонь одолел, опалил.
Что ― белая ночь? Это имя обманно.
Так назван условно маньяк-аноним,
чьим бредням моя приглянулась бумага.
Он рыщет и свищет, и виснут усы,
и девушке с кухни понятны едва ли
его бормотанья: ― Столь грешные сны
страшны или сладостны фрёкен Эдварде?
О, фрёкен Эдварда, какая тоска ―
над вечно кипящей геенной отвара
помешивать волны, клубить облака ―
какая отвага, о фрёкен Эдварда!
И девушка с кухни страшится и ждет.
Он сгинул в чащобе ― туда и дорога.
Но огненной порчей смущает и жжет
наитье прохладного глаза дурного.
Я знаю! Сама я гоняюсь в лесах
за лаем собаки, за гильзой пустою,
за смехом презренья в отравных устах,
за гибелью сердца, за странной мечтою.
И слышится в сырости мха и хвоща: ―
Как скушно! Ничто не однажды, всё ― дважды
иль многажды. Ждет не хлыста, а хлыща
звериная душенька фрёкен Эдварды.
Все фрёкен Эдварды во веки веков
бледны от белил захолустной гордыни.
Подале от них и от их муженьков!
Обнимемся, пёс, мы свободны отныне.
И ― хлыст оставляет рубец на руке.
Пёс уши уставил в мой шаг осторожный.
― Смотри, ― говорю, ― я хожу налегке:
лишь посох, да плащ, да сапог остроносый.
И мне, и тебе, белонощный собрат,
двоюродны люди и ровня ― наяды.
Как мы ― так никто не глядит на собак.
Мы встретились ― и разминёмся навряд ли.
Так дивные дива в лесу завелись.
Народ собирался и медлил с облавой ―
до разрешенья ответственных лиц
покончить хотя бы с бездомной собакой.
С утра начинает судачить табльдот
о призраках трёх, о кострах их наскальных.
И девушка с кухни кофейник прольет
и слепо и тупо взирает на скатерть.
Двоится мой след на росистом крыльце.
Гость-почерк плетет письмена предо мною.
И в новой, чужой, за-озерной красе
лицо провинилось пред явью дневною.
Всё чушь, чешуя, серебристая чудь.
И девушке с кухни до страсти охота
и страшно ― крысиного яства чуть-чуть
добавить в унылое зелье компота.
20 ― 21 июня 1985
Сортавала
Анализ стихотворения Б. А. Ахмадулиной «Все шхеры, фиорды, ущельных существ...»
- Общая характеристика
- Стихотворение написано в свободном ритме с частыми паузами и интонацией повествования.
- Тематика произведения: взаимодействие человека с природой и внутренние переживания, выраженные через пейзажные метафоры.
- Стиль Ахмадулиной отличается глубокой эмоциональностью и сложной символикой.
- Тема и идея
- Тема поиска смысла жизни и внутренней свободы.
- Идея о том, что человек всегда стремится к поиску гармонии с собой и окружающим миром, однако сталкивается с препятствиями.
- Структура и композиция
- Стихотворение состоит из нескольких частей, каждая из которых раскрывает разные грани внутреннего мира лирического героя.
- Чередование образов природы, внутреннего конфликта и социальных комментариев создает динамику и многослойность.
- Лексика и стилистические приемы
- Использование архаичных и специфических терминов («шхеры», «фьорды», «хвоя») создает таинственную атмосферу.
- Метафоры и сравнения наполняют текст яркими образами, подчеркивающими контраст между природой и человеческими переживаниями.
- Применение повторов и аллитераций создает музыкальность и ритмичность.
- Образы и символы
- «Фрёкен Эдварда» как олицетворение постоянного ожидания и страха в жизни человека.
- Образы природы (лес, болота) символизируют внутренние терзания и мрачные стороны человеческой души.
- Собака как временной союзник, символизирующий верность и свободу от социальных оков.
- Эмоциональный тон
- Стихотворение пронизано чувством тоски и печали, но в то же время в нем присутствует нота надежды и стремления к свободе.
- Интонация колеблется от скорбной до ироничной, передавая комплексные эмоции лирического героя.
- Итоговая оценка
- Стихотворение «Все шхеры, фиорды, ущельных существ...» является ярким примером глубоких размышлений о человеческом существовании, природе и внутреннем конфликте.
- Работа Б. А. Ахмадулиной демонстрирует уникальное сочетание личного и универсального, позволяя читателю сопереживать лирическому герою и задумываться о собственных переживаниях.
