Ахшарумов Д. Д.
«Гора высокая, вершина чуть видна…»

Гора высокая, вершина чуть видна,
Пустыня жаркая, нет ни дождя, ни тени;
Вся тернием густым обложена она
И знойным воздухом удушливых растений
И мне, бессильному, досталося идти
По столь тяжелому пустынному пути!
И я иду по нем, едва переступаю,
Шатаяся иду, иду и за собой
Кровавые следы страданья оставляю, ―
Судьба жестокая свершилась надо мной!
Со взором ищущим, палящими устами
Иду, от крутизны мне сердце в грудь стучит;
И солнце жжет и жжет меня лучами,
Грудь задыхается, и голова горит!
Куда ж ведет меня пустынный путь, мне новый?
На эту высь и даль ― туда мне не взойти…
И с ужасом смотрел я на мой путь терновый,
И оглянулся я, нельзя ль назад сойти.
И вдруг глазам моим видение предстало ―
Я женщину увидел пред собой:

Чудовище передо мной стояло
Ужасной вышины, с огромной головой,
И руки грязные с участьем простирало:
Старуха мерзкая, отжившая свой век,
Немытая со дня рожденья,
На ней болезнь, разврат и преступленье ―
Всё, чем когда-либо был гадок человек;
Навешены на ней сокровища земли ―
И жемчуг, и алмаз, и золота куски,
Но язвами покрыто ее тело
И из-под золотой блистающей парчи
Рубаха черпая лохмотьями висела.
Глава лохматая покровом величавым
Покрыта вся, как твердою броней.
Кругом штыки, мечи, доспехи дикой славы,
И там же наверху лежал закон кровавый,
И эшафот стоил с отрубленной главой.
На раменах ее столицы возвышались,
И между ними был и наш шпиц крепостной,
И он не меньше всех, блистал своей главой.
И там же близ церквей построены темницы,
И за решетками, едва просунув нос,
Виднелись в окнах всё замученные лица;
В глазах их не было ни капли больше слез,
И нечем было им ни плакать, ни молиться.
Глазам не веря, я, испуганный, стоял:
«Откуда предо мной ужасное виденье?
Откуда ты взялось, и кто тебя призвал,
Ужель и ты, творца великого творенье,
Имеешь право жить, живое существо?!
Ужель в груди твоей есть жизнь и сердце бьется

И кровь, живая кровь, по жилам твоим льется?
Ужасен образ твой и страшно бытие!»
Я заслонил глаза, закрыв лицо руками,
Но образ предо мной стоял все как живой,
И звук пронзительный, и громкий и глухой,
Вдруг оглушил меня ужасными словами:
«Дитя мое! Со мной ведь ты давно знаком,
Чего ж боишься ты? Приди в мои объятья!
Я отнесу тебя в родной твой край и дом,
Я возвращу тебе друзей, родных и братьев!»
Я бросился бежать ― она за мной вослед:
«Тебя избавлю я от этих мук и бед,
Дитя мое! Ужель меня ты не узнал?
Я мать твоя. ― она мне говорила, ―
Вот у меня сосцы ― не ты ли их сосал?
Мой друг, мое дитя, не я ль тебя вскормила?»
От изумленья я чуть мертвый не упал,
Но страхом гибели мне сердце все облило,
И легок стал мне путь, где я изнемогал:
Я в гору бросился бежать изо всей силы,
И долго, долго я, испуганный, бежал,
Ужасный образ тот из глаз моих пропал,
И я, измученный, на землю повалился…

………………………………………………..


В пустыне знойной я лежал без чувств, немой,
Но вот, очнувшись вновь, я к жизни пробудился
И вдруг почувствовал прохладу над собой,
Как будто целый лес шумел и шевелился,
И осыпаем был я пылью водяной;
Смотрю ― густая сень, качаяся ветвями,
Широколиственно склонилась надо мной,
И, рассыпаяся журчащими струями,
Бил из земли фонтан; всё свежестью дышало
И ароматами цветов благоухало.
Откуда ты взялась, таинственная сень,
И кто тебя взрастил в пустыне в знойный день?!
Живой родник гремел, журчал, бежал ручьями,
И я прильнул к нему палящими устами
И жажду утолил…
О непостижная природа, жизни мать,
Иль бог, всесильный бог, святое провиденье!
Ты знаешь, что кому, когда и как подать.
Погибшему послать и отдых и спасенье!..

Меж тем стемнело всё, ― я на горе стоял…
И, оглянувшися, увидел, изумленный,
Тот город, где я жил, томился и страдал, ―
Там, в глубине внизу, огнями освещенный,
Он как бы в пропасти передо мной мерцал!

1849