Еще раз. В последний, наверное. Вот она
Моргает на белом квадрате экрана,
Истерзана распрей, гангреной изглодана.
Посмотрим на зрелище. Спать еще рано.
Разодрана родина. Изгнана доблесть.
Лишь флейта да стук барабанных прелюдий.
Так рота за ротой в Судетскую область
Вторгаются злобные, тусклые люди.
И руки, подобно прямым семафорам,
Для судорожного приветствия вытянув,
Свирепо глядит в настороженный форум,
В молчание прерванных, сорванных митингов.
На флагах свиваются щупальца свастик.
Еще раз стучит барабан для потехи.
И квакает выпуклым ртом головастик:
«По-чешски ферботен. Вы больше не чехи».
И всё. Но стрекочет, спешит кинолента.
Туманы сгущаются. Дымы клубятся.
И вот на другой стороне континента,
Над пасмурной Темзой, на башне Аббатства
Вещают часы: «Погляди, джент[е]льмен!
Всё в мире спокойно, не жди перемен».
Но, кутаясь, в кресле коричневом кожаном,
Один джентльмен поверяет второму:
«Поймите же, сэр, в этом мире встревоженном
Мне грог не по сердцу и тошно от рома»,
Второй джент[е]льмен отвечает:
«Не знаю.
Конец ли, фортуны скрипит колесо ли,
Но мне эта абракадабра ночная
Не нравится. Кстати, упали консоли».
Затем джент[е]льмены молчат.
Но, моргая,
Стрекочет опять кинолента, стрекочет.
В туманном наплыве столица другая
Над ржавой жаровнею славы хлопочет.
На старом бульваре, под старым каштаном,
Где столько дорог человечеством пройдено,
Легко ль очутиться бездомным, бесштанным,
Без женщины нежной и даже без родины?
А так вот и стой, сигаретой попыхивай,
Прогуливай, как фокстерьера, свой разум,
Задушенный в сумраке города тихого
Сегодняшним джазом и завтрашним газом.
И хлыщ поднимает приветственно шляпу
Навстречу лихим молодцам де ля Рокка.
И гибель заносит над ним свою лапу.
Но новый наплыв разверзает широко
В серебряных Альпах, на подступах льдистых,
Под вьюгой избушку бессонных радистов.
Но двинутся льдов кафедральные своды.
Священные тучи пасутся отарами.
В ночи новогодней и в сводках погоды
Все, кажется, дышит привольями старыми.
Как будто старик этот ― Фауст в косматом
Своем одиночестве бредит Еленой.
Шалишь! Он весьма невзыскательный атом,
Обструганный временем, будто полено.
Радист принимает все радиоволны ―
С кошачьим мяуканьем, с вальсами Штрауса, ―
Служака что надо, чиновник безмолвный,
Давно безучастный к звучащему хаосу.
Двенадцать часов! Новый год уже близко.
Нацелены жерла бессонных зениток.
И в синий хрусталь крутизны сверхальпийской
Земля наливает багровый напиток.
Тогда из приемника вместо мяуканья
Взыванья картавого голоса лезут.
В нем смешаны с пьяной фельдфебельской руганью
Истерика женщины, скрежет железа,
И сразу тот лающий голос опознан.
То голос измены, угрозы и ужаса.
То грохот воздушной бомбежки.
Но поздно.
Последние кадры проходят и рушатся.
Светает.
Над брешью траншейного хода
Дымится клочок розоватого неба.
Мадрид не встречал еще Нового года,
Два года на дружеском пиршестве не был.
Над крышами Карабанчеля, над Парком
Раскат грозовой или рев динозавра,
«Капрони» ли взвизгнул, иль «юнкерc» прокаркал, ―
Зенитчик не спит.
Начинается завтра.
Товарищи! Нам ли на празднике сетовать?
Нам молодость верит. Нас время торопит.
Так выпьем за зоркость зенитчика этого,
За наших друзей в новогодней Европе!
31 декабря 1938
Моргает на белом квадрате экрана,
Истерзана распрей, гангреной изглодана.
Посмотрим на зрелище. Спать еще рано.
Разодрана родина. Изгнана доблесть.
Лишь флейта да стук барабанных прелюдий.
Так рота за ротой в Судетскую область
Вторгаются злобные, тусклые люди.
И руки, подобно прямым семафорам,
Для судорожного приветствия вытянув,
Свирепо глядит в настороженный форум,
В молчание прерванных, сорванных митингов.
На флагах свиваются щупальца свастик.
Еще раз стучит барабан для потехи.
И квакает выпуклым ртом головастик:
«По-чешски ферботен. Вы больше не чехи».
И всё. Но стрекочет, спешит кинолента.
Туманы сгущаются. Дымы клубятся.
И вот на другой стороне континента,
Над пасмурной Темзой, на башне Аббатства
Вещают часы: «Погляди, джент[е]льмен!
Всё в мире спокойно, не жди перемен».
Но, кутаясь, в кресле коричневом кожаном,
Один джентльмен поверяет второму:
«Поймите же, сэр, в этом мире встревоженном
Мне грог не по сердцу и тошно от рома»,
Второй джент[е]льмен отвечает:
«Не знаю.
Конец ли, фортуны скрипит колесо ли,
Но мне эта абракадабра ночная
Не нравится. Кстати, упали консоли».
Затем джент[е]льмены молчат.
Но, моргая,
Стрекочет опять кинолента, стрекочет.
В туманном наплыве столица другая
Над ржавой жаровнею славы хлопочет.
На старом бульваре, под старым каштаном,
Где столько дорог человечеством пройдено,
Легко ль очутиться бездомным, бесштанным,
Без женщины нежной и даже без родины?
А так вот и стой, сигаретой попыхивай,
Прогуливай, как фокстерьера, свой разум,
Задушенный в сумраке города тихого
Сегодняшним джазом и завтрашним газом.
И хлыщ поднимает приветственно шляпу
Навстречу лихим молодцам де ля Рокка.
И гибель заносит над ним свою лапу.
Но новый наплыв разверзает широко
В серебряных Альпах, на подступах льдистых,
Под вьюгой избушку бессонных радистов.
Но двинутся льдов кафедральные своды.
Священные тучи пасутся отарами.
В ночи новогодней и в сводках погоды
Все, кажется, дышит привольями старыми.
Как будто старик этот ― Фауст в косматом
Своем одиночестве бредит Еленой.
Шалишь! Он весьма невзыскательный атом,
Обструганный временем, будто полено.
Радист принимает все радиоволны ―
С кошачьим мяуканьем, с вальсами Штрауса, ―
Служака что надо, чиновник безмолвный,
Давно безучастный к звучащему хаосу.
Двенадцать часов! Новый год уже близко.
Нацелены жерла бессонных зениток.
И в синий хрусталь крутизны сверхальпийской
Земля наливает багровый напиток.
Тогда из приемника вместо мяуканья
Взыванья картавого голоса лезут.
В нем смешаны с пьяной фельдфебельской руганью
Истерика женщины, скрежет железа,
И сразу тот лающий голос опознан.
То голос измены, угрозы и ужаса.
То грохот воздушной бомбежки.
Но поздно.
Последние кадры проходят и рушатся.
Светает.
Над брешью траншейного хода
Дымится клочок розоватого неба.
Мадрид не встречал еще Нового года,
Два года на дружеском пиршестве не был.
Над крышами Карабанчеля, над Парком
Раскат грозовой или рев динозавра,
«Капрони» ли взвизгнул, иль «юнкерc» прокаркал, ―
Зенитчик не спит.
Начинается завтра.
Товарищи! Нам ли на празднике сетовать?
Нам молодость верит. Нас время торопит.
Так выпьем за зоркость зенитчика этого,
За наших друзей в новогодней Европе!
31 декабря 1938
Анализ стихотворения «Новогодняя кинохроника» П. Г. Антокольского
1. Введение
- Стихотворение написано в 1938 году, на пороге новых испытаний для Европы.
- Затрагивает темы войны, утраты, надежды и нового начала.
- Автор использует образ кинохроники для передачи исторической несправедливости и тяжёлых реалий современности.
2. Структура и форма
- Стихотворение состоит из нескольких строф, что соответствует киноформату — как отрывки событий на экране.
- Нерегулярная рифма и ритм создают ощущение беспокойства и динамизма.
- Повторяющиеся мотивы (например, «стучит барабан» и «стрекочет кинолента») связывают текст между собой.
3. Тематика и содержание
- 3.1. Война и её последствия
- Образы разрушения и военной агрессии: «изгнана доблесть», «злобные, тусклые люди».
- Диссонанс между происходящим на экране и мирной, спокойной жизнью в другом месте.
- 3.2. Утрата идентичности
- Алан ведет разговор о потере национальной идентичности: «Вы больше не чехи».
- Образ «бездомного, бесштанного» показывает разрушение человеческой судьбы.
- 3.3. Надежда и новые начинания
- Несмотря на мрачные события, упоминается о «молодости» и «надежде», когда говорят о «казармах Европы».
- Призыв к «зоркости зенитчика» символизирует готовность к борьбе за будущее.
4. Изображение персонажей
- 4.1. Джентльмены
- Они символизируют безразличие и нежелание видеть происходящее вокруг.
- Обсуждение «грога» и «рома» показывает, что они предпочтут оставаться в уюте, чем сталкиваться с реальностью.
- 4.2. Зенитчик
- Персонаж олицетворяет стойкость и готовность к защите своей родины.
- Способен увидеть надвигающуюся угрозу и настроен на борьбу.
5. Образы и символы
- 5.1. Кинохроника
- Символизирует запечатление исторических событий, делающих их доступными для анализа и осмысления.
- Чередование новых событий и старых создаёт контраст между прошлым и настоящим.
- 5.2. Свет и тьма
- Светлый «розоватый небосклон» в конце стихотворения настраивает на надежду.
- Тьма и дым символизируют отчаяние и ужас войны.
6. Заключение
- Стихотворение «Новогодняя кинохроника» служит важным историческим свидетельством, зафиксировавшим чувства людей в преддверии войны.
- Антокольский затрагивает универсальные темы борьбу, утраты, надежды и необходимость осознания своих корней.
- Передача внутреннего конфликта и социального неравенства остаётся актуальной и по сей день.
