Асеев Н. Н.
Четырнадцатый год

«Что задумался, отец?
Али больше не боец?
Дай, затянем полковую,
А затем ― на боковую!»

Хлебников


Война разразилась
        внезапно,
             как ливень;

свинцовой волной
        подступила ко рту…

Был посвист снарядов и пуль
             заунывен,

как взрывы
     тревожной лебедки в порту.

Еще не успели
      из сумрака сонного

ко лбу донести―
       окрестить―
            кулаки,

как гибли уже
      под командой Самсонова

рязанцы,
    владимирцы,
         туляки.

Мы крови хлебнули,
         почувствовав вкус ее

на мирных,
     доверчивых,
          добрых губах.

Мы сумрачно вторглись
          в Восточную Пруссию

зеленой волной
       пропотелых рубах.

И хоть мы не знали,
         в чем фокус,
               в чем штука,

какая нам выгода
        и барыш, ―

но мы задержали
       движенье фон Клука,

зашедшего правым плечом―
            на Париж!

И хоть нами не было
         знамо и слыхано

про рейнскую сталь,
         «цеппелины»
               и газ,

но мы опрокинули
        планы фон Шлиффена, ―

как мы о нем,―
       знавшего мало о нас.

Мы видели скупо
       за дымкою сизой,

подставив тела
       под ревущую медь,

но―
 снятые с фронта
         двенадцать дивизий

позволили
    Франции уцелеть.


Из всех обнародованных
           материалов

тех сумрачных
      бестолковых годин ―

известно,
    как много Россия теряла.

И все ж
   мне припомнился
           новый один.

Один
  из бесчисленных эпизодов,

который
   невидимой силой идей

приводит в движение
         массы народов,

владеющих судьбами
         царств и людей.

Министры ― казну обирали.
             Шакальи

фигуры их
    рвали у трупов куски.

А парни с крестами―
         шагали, шагали,

разбитые пополняя полки…
Я ехал в вагоне,
        забритый и забранный

в народную повесть,
         в большую беду.

Я видел,
    как учащенными жабрами

держава дышала,
       как рыба на льду.

Вагон третьеклассный.
           В нем ― чуйки, тулупы,

тенями подрагивающими
          под бросок,

огарок оплывший
       и въедливый, глупый,

нахально надсаживающийся голосок.
Заученных слов
       не удержишь потока:

«За матушку Русь!
         За крушенье врага!»

А сверху глядела
        папаха,
           винтовка

и туго бинтованная
         нога.

Оратор
   захлебывался, подбоченясь,

про крест над Софией,
          про русский народ.

Но хмуро и скучно
        глядел ополченец

на пьющий и врущий
         без удержу рот.

Оратор ― ярился:
        «За серых героев!

Наш дух православный―
          неутомим!

Мы дружно сплотимся,
          усилья утроив,

и диких тевтонов
        вконец разгромим!»

Когда ж
   до «жидов»
        и до «социалистов»

добрался
    казенных мастей
           пиджачок, ―

не то обнаружился
        просто в нем пристав,

не то это
    поезд сделал толчок,

но раненый ясно,
        отчетливо,
             строго,

с какой-то
     брезгливостью ледяной

отрезал:
    «Мы не идиоты!» ―
            и, ногу

поддерживая,
      повернулся спиной.

«Мы не идиоты!» ―
         вот в чем было дело

у всех этих раненых
         без числа;

вот что
   и на стеклах вагонных нальдело

и на сердце
     вьюга в полях нанесла.

На скошенных лезвиях
          маршевой роты

мелькало,
    неуловимо, как ртуть,

холодное это:
      «Мы не идиоты!» ―

и штык угрожало
       назад повернуть.

И правда,
    кому б это стало по нраву, ―

пока наживалась
       всесветная знать, ―

на Саву, Мораву
       и Русскую-Раву

своими скелетами
        путь устилать?!


Вагон тот―
     давно укатился в былое,

окопы
  запаханы в ровную гладь,

но память
    не меркнет
         об этом герое,

сумевшем
    в три слова
         всю правду собрать.

Три слова―
     плевком по назойливой роже!

Три слова―
     где зоркая прищурь видна!

Три слова―
     морозным ознобом по коже,

презрение
    выцедившие до дна!


И в это же время;―
         две капли таковский, ―

с правдивостью
       той же
          сродненный вдвойне,

бросал свои реплики
         Маяковский

Кащеихе стальнозубой―
          Войне.

Он так же мостил
        всероссийскую тину

булыжником слов―
        не цветочной пыльцой;

ханже и лгуну
      поворачивал спину,

в пощечины
     с маху хлеща подлецов.

И понял я
    в черных бризантных вихрях

что в этой
     тревожной браваде юнца

растет
   всенародный
        российский выкрик,

еще не додуманный
        до конца.

Я понял―
    не призрак поэта модный,

не вешалка
     для чувствительных дев, ―

что это великий,
        реальный,
            народный,

пропитанный
     смехом и горечью
             гнев.

Я понял,
    что, сердце сверяя по тыщам,

шинель рядового
       сносив до рядна,

мы новую родину
       в будущем
            ищем,

которая
   всем матерински
           родна.


Спросите теперь
       у любого парнишки:

«Мила тебе родина?
         Дорог Союз?» ―

И грозно сверкнут
        пограничные вышки,

в бинокль озирая
        границу свою.

Ту, за которую
       драться не стыдно,

которой
   понятны нам цели
           и путь,

с которой
    и жить
       и умереть―
            не обидно

ничуть!