Корнилов Б. П.
Последний день Кирова

1


Скоро девять, пожалуй.
Утро.
   Весел и прост,

он идет, моложавый,
через Троицкий мост.
Хорошо и морозно ―
да, зимой холодней…
Он совсем несерьезно
относится к ней.
Он идет, улыбаясь:
лучше, если весна.
Всё же мелочь любая
забавна весьма.
Вон в небесной долине
полусвет синевы,
и хранят в нафталине
равнину Невы.
Он мурлычет:
      ― Иду я,

полегоньку иду…
Люди греются, дуя
в кулаки на ходу.
Сколько разных попыток,
чтоб согреться, нашли?
На огромных копытах
першероны прошли.
Торопясь,―
     не с того ли,

что кормушка зовет?
Повезли листовое
на какой-то завод.
Всё дымит, индевея…
Тянет к печке,
       домой, ―

нет,―
  не сыщешь новее

декораций зимой.
Даже вымысла ради,
красоты
   и ума…

Но зима в Ленинграде ―
лучше всякой зима.
Ты еще не воспета:
зло морозных ночей,
солнце красного цвета,
совсем без лучей.
Как на улицах ранних
засыпают, дрожа
в тулупах бараньих,
домов сторожа.
Всё озябло.
      И что теперь ―

населенью беда?
Неожиданно оттепель ―
и туман,
    и вода.

Туча липкая плачет
и на улицы льет.
Люди падают,―
      значит,

гололедица, лед.
Макинтошами машем,
держась за дома.
Только в городе нашем
столь смешная зима.
Но сегодня иное ―
веселы облака,
и светило дневное,
и морозит слегка.
Он скрипит, словно ржавый,
под подошвами снег,
и идет моложавый
через мост человек.

2


Он идет, улыбаясь,
         как зимы торжество,

и снежинка любая
        забавляет его.

Площадь Жертв Революции
           снегом полна ―

сколько горя и радости
           площадь таит,

начинается сразу
        у моста она,

где машина огромная
         «бьюик» стоит.

Как летящее туловище
          орла, горделивая,
                  ночи полярной темней,

и готовы взмахнуть
         два орлиных крыла.

Человек, улыбаясь,
         направляется к ней.

Он садится в машину,
          легок, вымыт и брит…

― Ну, поехали,―
        шоферу говорит.

Замечательным,
       зимним согретый огнем,

гладит шофер
      пушистый каштановый ус.

И смеется―
     до пояса бурка на нем,

рукавицы оленьи,
        суконный картуз.

― Утро доброе…
        Солнышко…
             Славно горит… ―

шофер Кирову радостно говорит.

3


Как мне день этот горек
и черен этот снег.
Я поэт ― не историк,
я простой человек.
Но желанье имею,
негодуя,
    скорбя,

рассказать, как умею,
всё, что знал про тебя.
Про любовь
     и про разум,

про невзгоды ночей,
всё, что знал по рассказам
твоих вятичей.
Ты в рядах и в колоннах
по России кружил,
мест не столь отдаленных
молодой старожил.
Ночь тебя испытала
и сказала: владей!
Это сплав из металла,
годов
  и людей…

Сколько было тяжелых
в стране непогод,
как ошметки летели,
и гибла страна, ―
кто тебя позабудет,
девятнадцатый год.
Украина,
    Каспийское море,
            война.

На рыбачьих баркасах
          стоит пулемет,

и скорее, скорее―
        ни сна, ни жилья.

Кто меня понимает,
         конечно, поймет ―

это Киров на Каспии―
          песня моя.

Нефти кровь животворная,
            жирная
               вновь

на заводы,
     на фабрики,
          в наши края…

Это Кирова дело
       и Кирова кровь..

Это только о Кирове
         песня моя.

― То, что видно, то видно,
             дела велики, ―

говорили солидно
        о нем старики…

Мне рассказывал как-то
           кузнец на ходу: ―

Значит, так это было,
          дорогие мои.

Это в августе было,
         в тридцатом году, ―

я сижу со старухой,
         гоняю чаи.

Дочка где-то в кино,
          сын читает к уроку,

мухи сонные ползают по стене,
и чего-то кричит,
        значит, радио сбоку.

Открывается дверь―
         и Мироныч ко мне.

Никогда не бывал.
         Но, себя уважая,

я, конечно, и виду не подаю,
а в душе, понимаете,
          радость большая.

Он мне руку свою,
        я, понятно, свою.

Говорили мы с ним.
         И сомнения были.

Посидел,
    посоветовался со мной.

Мы Сергея Мироныча
         очень любили…

Хоть и молод, а умный,
           веселый, земной.


4


На роскошных моторах
и ночи и дни
в пышных шубах матерых
разъезжают они.
День такого не труден ―
это видимый враг,
тунеядец
    и трутень,

и совсем не дурак.
Этим был ненавистен
Киров, знавший навек
много тягостных истин,
большевик,
     человек.

И за то, что спокоен,
за улыбку твою,
победитель
     и воин

в открытом бою.
Молят:
   ― Бог, помоги нам

и спаси нас, господь,
самого господина
и лакеев господ.
Мелким бисером вышит,
бог ни слова в ответ, ―
может, просто не слышит,
может, господа нет.
Что за гадкая свора?
Живут ― благодать, ―
от банкира до вора
рукою подать.
Так и ползают тучей,
забывши покой…
Был, товарищи, случай
забавный такой.
Случай тот достоверен,
проверен давно, ―
рассказать вам намерен
про свиданье одно.

5


По равнине пурга
порошит пушисто…
Сидит баба-яга
в гостях у фашиста.
У фашиста рога,
видимость свиная,
а у бабы нога,
нога костяная.
Злая ночь на носу,
и с лицом сварливым
ест фашист колбасу,
запивает пивом.
И красив, и не стар,
он сидит,
    у бабы

кипятится навар
из могильной жабы.
И у бабы наряд ―
одета по-вдовьи,
и они говорят
о средневековьи.
Поднялась, тяжела,
зашептала слабо: ―
Я в России жила, ―
заявила баба, ―
и глупа,
    и темна,

и могилы тише,
и солому она
стелет на крыши.
Ночью ходит во двор,
покрытая тенью,
и не ест помидор
по предубежденью.
В кровь избита жена,
праздник,
    сивуха,

волостной старшина
восклицает: «В ухо!»
Сыро, словно в гробу,
я же, мой коханый,
вылетала в трубу
на метле поганой.
Под небесным огнем,
молодой и храброй,
как бы зверем-конем,
управляю шваброй.
Покидала кровать,
милый, по простору
я неслась танцевать
на Лысую гору.
Злые звезды горят,
плоть лихую тешим,
две недели подряд
танцевала с лешим…
И захмыкала в нос
много слов соседних…
― Хорошо! ―
      произнес

мрачный собеседник.
Голова из огня
высунула жало.
― Все боялись меня, ―
баба продолжала, ―
каждый русский ― мой вассал,
темнота,
    бессилье.

Гоголь про меня писал,
Николай Василич.
Собеседник встал, как тьма,
крик подобен лаю: ―
Про писателей, кума,
вовсе не желаю…
Баба, слезы лия,
сразу стала красной…
― Про писателей я,
собственно, напрасно.
Ах, Иванова ночь!..
Хорошо в России,
не губить
    и помочь

все меня просили.
Золотое бытье,
молодое тело…
Ой, как время мое
быстро пролетело.
Дни мои далеки ―
в том краю раскосом
всюду большевики
кроют хаты тесом.
Ни вина,
    ни плетей…

Леший ― медведь мой,
нынче даже детей
не пугают ведьмой.
Где прилечь?
      Где присесть,

бесова невеста?
У тебя, может, есть
безработной место?
И захмыкала в нос
много слов соседних.
― Я убью, ― произнес
мрачный собеседник, ―
я меча не хочу,
речь скажу на тему,
как топор наточу,
свастику надену.
Нам не надо ума,
мы ― средневековье,
оставайся, кума…
За твое здоровье!
Я писал не в бреду ―
я не шизофреник, ―
даже в Дантовом аду
не считал ступенек.
Не фантазии запас ―
злые тени эти, ―
только сказка для вас,
взрослые дети.
Я устало дышу,
и перо сломалось…
Прочитайте ― прошу,
подумайте малость.

6


До чего разозлила
господина беда!
Он лакеям трусливо
говорит: «Господа…
ждали многие годы,
что-то делать пора.
Вот пока на расходы,
так сказать, серебра».
Говорит ― привечает,
жаден,
   злобен,
      поган,

и оружье вручает
системы «наган».
Угостил у стола их
(он окупит расход).
Господин Николаев
в гостях у господ.
Господин Николаев
может сделать один
всё, чего пожелает
его господин,
К револьверу-железу
идет, как в бреду…
Прикажите ― зарежу,
убью,
  украду…

Буду преданным другом
и вашим слугой,
вечно к вашим услугам,
золотой,
    дорогой.

План уже разработан
совсем, почитай…
Вы желаете?
      Вот он,

прошу почитать.
Как сильней и ретивей
побеждать и творить,
на партийном активе
будет он говорить.
Как поход новый начат,
про Советский Союз…
Только… (Поняли. )/… значит,
не расскажет, боюсь.
Мы подходим к решенью
смелее,
   смелей, ―

Киров будет мишенью
для пули моей…
И мерцает похожий
на роскошь уют…
Он встает.
     Из прихожей

пальто подают.
Лихорадка и злоба,
потом торжество ―
оттопырены оба
кармана его.
И на каждой ступеньке
бьют по ногам ―
в левом потные деньги,
а в правом – наган.

7


И дорожная лента
сходит на нет,
это Смольный,
      легенда,

Областной комитет.
Полный шума и света,
легкой кровью согрет,
секретарь комитета
идет в комитет,
по-мальчишечьи, левой
портфель охватив.
Через час заседанье ―
партийный актив.
Лучший цвет Ленинграда,
весь Ленинград
будет слушать звенящий
и чистый доклад.
Слово будет, как птица,
и петь и кружить.
Он им скажет:
      ― До чертиков

хочется жить…
Он идет, улыбаясь,
засмеяться готов, ―
основатель заводов,
людей,
   городов.

― Мы не то еще сделаем, ―
скажет опять, ―
где была только белая
заполярная гладь,
мы повсюду готовы,
где по шею снега,
где полярные совы
и баба-яга.
Всё проклятое это
сыграет на нет…
Секретарь комитета
идет в кабинет.
Подлой смертью подуло,
и грохот летит,
вороненое дуло
в затылок глядит.
И упал секретарь,
        и качнулась высоко

вековая России
       тяжелая мгла.

Это нас убивают
       в затылок и сбоку,

чтобы мы их не видели,
           из-за угла.

Мы их знаем, продажных,
           и черных и белых,

и над ними огромная
         наша гроза.

Секретарь, секретарь,
          незабвенный и милый!

Я не знаю, куда мне
         тоску положить…

Вьется песня моя
        над твоею могилой,

потому что «до чертиков
           хочется жить».

Я гляжу, задыхаясь,
         в могильную пропасть,

буду вечно, как ты,
         чтоб догнать не могла

ни меня,
    ни товарищей
          подлость
              и робость,

ни тоска
    и ни пуля из-за угла.


8


Песня вьется живая,
вечер весел и прост,
я иду, напевая,
через Кировский мост.
И веселого снова,
и любя, и скорбя,
молодого,
    живого,

вспоминаю тебя.
Я даю обещанье
провалам морей ―
будет наше прощанье
возле смерти моей.
Я повсюду, где вырос
в полный рост
город Киров,
      и Кировск,

и Кировский мост.
Ты могилу не вырыла,
пуля.
   Живет

имени Кирова,
дышит завод.
Это жизнь боевая,
которой рад.
Я иду, напевая…
Зима…
   Ленинград.