Мандельштам О. Э.
Стихи о неизвестном солдате

Этот воздух пусть будет свидетелем,
Дальнобойное сердце его,
И в землянках всеядный и деятельный
Океан без окна ― вещество…

До чего эти звезды изветливы!
Все им нужно глядеть ― для чего?
В осужденье судьи и свидетеля,
В океан без окна, вещество.

Помнит дождь, неприветливый сеятель, ―
Безымянная манна его, ―
Как лесистые крестики метили
Океан или клин боевой.

Будут люди холодные, хилые
Убивать, холодать, голодать
И в своей знаменитой могиле
Неизвестный положен солдат.

Научи меня, ласточка хилая,
Разучившаяся летать,
Как мне с этой воздушной могилой
Без руля и крыла совладать.

И за Лермонтова Михаила
Я отдам тебе строгий отчет,
Как сутулого учит могила
И воздушная яма влечет.

Шевелящимися виноградинами
Угрожают нам эти миры
И висят городами украденными,
Золотыми обмолвками, ябедами,
Ядовитого холода ягодами ―
Растяжимых созвездий шатры,
Золотые созвездий жиры…

Сквозь эфир десятично-означенный
Свет размолотых в луч скоростей
Начинает число, опрозрачненный
Светлой болью и молью нулей.

И за полем полей поле новое
Треугольным летит журавлем,
Весть летит светопыльной обновою,
И от битвы вчерашней светло.

Весть летит светопыльной обновою: ―
Я не Лейпциг, я не Ватерло,
Я не Битва Народов, я новое,
От меня будет свету светло.

Аравийское месиво, крошево,
Свет размолотых в луч скоростей,
И своими косыми подошвами
Луч стоит на сетчатке моей.

Миллионы убитых задешево
Протоптали тропу в пустоте, ―
Доброй ночи! всего им хорошего
От лица земляных крепостей!

Неподкупное небо окопное ―
Небо крупных оптовых смертей, ―
За тобой, от тебя, целокупное,
Я губами несусь в темноте ―

За воронки, за насыпи, осыпи,
По которым он медлил и мглил:
Развороченных ― пасмурный, оспенный
И приниженный гений могил.

Хорошо умирает пехота,
И поет хорошо хор ночной
Над улыбкой приплюснутой Швейка,
И над птичьим копьем Дон-Кихота,
И над рыцарской птичьей плюсной.

И дружит с человеком калека ―
Им обоим найдется работа,
И стучит по околицам века
Костылей деревянных семейка, ―
Эй, товарищество, шар земной!

Для того ль должен череп развиться
Во весь лоб ― от виска до виска, ―
Чтоб в его дорогие глазницы
Не могли не вливаться войска?

Развивается череп от жизни
Во весь лоб ― от виска до виска, ―
Чистотой своих швов он дразнит себя,
Понимающим куполом яснится,
Мыслью пенится, сам себе снится, ―
Чаша чаш и отчизна отчизне,
Звездным рубчиком шитый чепец,
Чепчик счастья ― Шекспира отец…

Ясность ясеневая, зоркость яворовая
Чуть-чуть красная мчится в свой дом,
Словно обмороками затоваривая
Оба неба с их тусклым огнем.

Нам союзно лишь то, что избыточно,
Впереди не провал, а промер,
И бороться за воздух прожиточный ―
Эта слава другим не в пример.

И сознанье свое затоваривая
Полуобморочным бытием,
Я ль без выбора пью это варево,
Свою голову ем под огнем?

Для того ль заготовлена тара
Обаянья в пространстве пустом,
Чтобы белые звезды обратно
Чуть-чуть красные мчались в свой дом?

Слышишь, мачеха звездного табора,
Ночь, что будет сейчас и потом?
Наливаются кровью аорты,
И звучит по рядам шепотком: ―
Я рожден в девяносто четвертом, ―
Я рожден в девяносто втором… ―
И в кулак зажимая истертый
Год рожденья ― с гурьбой и гуртом
Я шепчу обескровленным ртом: ―
Я рожден в ночь с второго на третье
Января в девяносто одном
Ненадежном году ― и столетья
Окружают меня огнем.

1―15 марта 1937