Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный,
Но видно, что дурак и вертопрах негодный.
Он красотой зовет, что есть язы́ку вред:
Или ямщичий вздор, или мужицкий бред.
Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный,
Престанет злобно врать и глупством быть надменный;
Увидит, что там злой кончится нежно злый
И что чермной мигун ― мигатель то ж чермны́й,
Увидит, что там коль не за коли, но только
Кладется ― как и долг ― в количестве за сколько.
Не голос чтется там, но сладостнейший глас;
Читают око все, хоть говорят все глаз;
Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты;
Не губы и не рот ― уста там багряниты;
Не нынь там и не вал, но ныне и волна.
Священна книга вся сих нежностей полна.
Но где ему то знать? он только что зевает,
Святых он книг отнюдь, как видно, не читает.
За образец ему в письме пирожный ряд,
На площади берет прегнусный свой наряд,
Не зная, что у нас писать в свет есть иное,
А просто говорить по-дружески ― другое;
Славенский наш язык есть правило неложно,
Как книги нам писать, и чище как возможно.
В гражданском и доднесь, однак не в площадном,
Славенском по всему составу в нас одном,
Кто ближе подойдет к сему в словах избранных,
Тот и любее всем писец есть, и не в странных.
У немцев то не так, ни у французов тож;
Им нравен тот язык, кой с общим самым схож.
Но нашей чистоте вся мера есть славенский,
Не щегольков, ниже и грубый деревенский.
Ты ж, ядовитый змий, или как любишь ― змей,
Когда меня язвить престанешь ты, злодей!
Престань, прошу, престань! к тебе я не касаюсь;
Злонравием твоим, как демонским, гнушаюсь.
Тебе ль, парнасска грязь, маратель, не творец,
Учить людей писать? ― ты, истинно, глупец.
Поверь мне, крокодил, поверь, клянусь я богом!
Что знание твое всё в роде есть убогом.
Не штука стих слагать, да и того ты пуст;
Бесплоден ты во всем, хоть и шумишь, как куст;
Что ж ядом ты блюешь и всем в меня стреляешь, ―
То только злым себя тем свету объявляешь.
Уймись, пора уже, пора давно, злыдарь!
Смерть помни, и что есть бог, правда, мой сударь!
Хоть тресни ты, в трудах я токмо пребываю,
В трудах ― не в пустоте; твое ж зло презираю.
Но тщетно правотой к добру тебя склонить;
Мне рыжу тварь никак в добро не пременить
В небесной красоте (не твоего лишь зыка,
Нелепостей где тьма) российского языка.
Когда, по-твоему, сова и скот уж я,
То сам ты нетопырь и подлинно свинья!
1753 (?)
Но видно, что дурак и вертопрах негодный.
Он красотой зовет, что есть язы́ку вред:
Или ямщичий вздор, или мужицкий бред.
Пусть вникнет он в язык славенский наш степенный,
Престанет злобно врать и глупством быть надменный;
Увидит, что там злой кончится нежно злый
И что чермной мигун ― мигатель то ж чермны́й,
Увидит, что там коль не за коли, но только
Кладется ― как и долг ― в количестве за сколько.
Не голос чтется там, но сладостнейший глас;
Читают око все, хоть говорят все глаз;
Не лоб там, но чело; не щеки, но ланиты;
Не губы и не рот ― уста там багряниты;
Не нынь там и не вал, но ныне и волна.
Священна книга вся сих нежностей полна.
Но где ему то знать? он только что зевает,
Святых он книг отнюдь, как видно, не читает.
За образец ему в письме пирожный ряд,
На площади берет прегнусный свой наряд,
Не зная, что у нас писать в свет есть иное,
А просто говорить по-дружески ― другое;
Славенский наш язык есть правило неложно,
Как книги нам писать, и чище как возможно.
В гражданском и доднесь, однак не в площадном,
Славенском по всему составу в нас одном,
Кто ближе подойдет к сему в словах избранных,
Тот и любее всем писец есть, и не в странных.
У немцев то не так, ни у французов тож;
Им нравен тот язык, кой с общим самым схож.
Но нашей чистоте вся мера есть славенский,
Не щегольков, ниже и грубый деревенский.
Ты ж, ядовитый змий, или как любишь ― змей,
Когда меня язвить престанешь ты, злодей!
Престань, прошу, престань! к тебе я не касаюсь;
Злонравием твоим, как демонским, гнушаюсь.
Тебе ль, парнасска грязь, маратель, не творец,
Учить людей писать? ― ты, истинно, глупец.
Поверь мне, крокодил, поверь, клянусь я богом!
Что знание твое всё в роде есть убогом.
Не штука стих слагать, да и того ты пуст;
Бесплоден ты во всем, хоть и шумишь, как куст;
Что ж ядом ты блюешь и всем в меня стреляешь, ―
То только злым себя тем свету объявляешь.
Уймись, пора уже, пора давно, злыдарь!
Смерть помни, и что есть бог, правда, мой сударь!
Хоть тресни ты, в трудах я токмо пребываю,
В трудах ― не в пустоте; твое ж зло презираю.
Но тщетно правотой к добру тебя склонить;
Мне рыжу тварь никак в добро не пременить
В небесной красоте (не твоего лишь зыка,
Нелепостей где тьма) российского языка.
Когда, по-твоему, сова и скот уж я,
То сам ты нетопырь и подлинно свинья!
1753 (?)
Анализ стихотворения В. К. Тредиаковского «Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный…»
- Общее восприятие
- Стихотворение представляет собой критическую реакцию автора на современное ему литературное окружение.
- Тредиаковский vehemently осуждает авторов, не имеющих глубокого понимания языка и поэзии.
- Тон стихотворения сочетает элементы иронии, сарказма и прямой критики.
- Тематика
- Главной темой является защита русского языка и литературы от примитивизма и безвкусия.
- Автор акцентирует внимание на необходимости глубокого понимания языка для успешного написания стихотворений.
- Тредиаковский подчеркивает различие между "чистым" и "площадным" языком.
- Структура и стилистика
- Стихотворение состоит из нескольких строф, каждая из которых по своей структуре отображает внутреннюю логику аргументов автора.
- Автор использует рифмованную форму, что подчеркивает поэтическую природу текста, несмотря на его критический характер.
- Стилистические средства: метафоры, аллегории, образы, позволяющие придать тексту эмоциональную окраску.
- Языковые особенности
- Использование архаизмов и сложных синтаксических конструкций придает тексту высокий стиль.
- Тредиаковский активно использует термины и обороты, характерные для здравого языка, чтобы показать недостатки оппонентов.
- В ряде случаев автор применяет риторические вопросы, что усиливает критику.
- Персонажи и адресаты
- Автор обращается к «певцам» — поэтам, которые создают некачественную поэзию.
- Сопоставление с образами зла и недостойной жизни, что непосредственно указывает на породистый характер критики.
- Образ «едкого змея» символизирует тех, кто не умеет создавать искусство, но пытается влиять на восприятие литературы.
- Основные мотивы
- Мотив верности и чистоты языка как отражение духовности народа.
- Критика халтурщины и безвкусицы в литературе.
- Призыв к возвышению уровня литературной среды через культуру языка.
- Заключение
- Стихотворение Тредиаковского является ярким примером литературной критики XVIII века, поднимающего вопросы о качественной литературе и языке.
- Несмотря на свою критику, стихотворение может быть воспринято как призыв к пониманию и глубокому осмыслению богатства русского языка.
- Тредиаковский, таким образом, остается актуальным и для современного читателя, подчеркивая важность культуры языка и литературы.
