ЛЕС РУБЯТ
1
Мы любим спелый голос жней
и голос парней спозаранку,
но что печальней,/ что нежней
деревьев,/ тронутых рубанком!
Струна распиленных досок, ―
твой звук/ медлителен и ровен,
а лес в снегу,/ и душен сок
разделанных в сугробе бревен.
Ночей минувших холодней
горят серебряные ночи,
и валит жар от лошадей,
и от снегов,/ и от рабочих;
крепчает воздух,/ лишь дохни ―
и звезды сыплются охапкой,
косматые, летят они
на воротник,/ башлык/ и шапку.
И на морозе/ сладко биться
о рукавицу рукавице.
Тулупов золотое пламя
пурга колышет на ветру,
и вот/ зубастыми углами
пила въедается в кору,
И визг,/ и лязг,/ и вдруг со сна,
роняя космы/ сонной седи,
как пьяная,/ пойдет сосна
хвататься за руки соседей.
Ты непоседа. / Там и здесь,
в Дер’люфта суетной конторе
тебя влечет/ одна болезнь ―
в высокое седое море.
Твоя душа ― всегда беглянка,
в каютах/ и купе она.
А жизнь деревьев/ на делянке ―
зари во льду/ и тишина.
2
Мы любим грустный голос жней
и нежность вечерами ловим,
но что печальней,/ что нежней
деревьев,/ тронутых пилою!
Прямой, язвительный смычок ―
запомнил лес его навеки, ―
он ранит/ скрипку горячо,
и проступает кровь на деке.
А ты летишь/ лесистым яром
с курьерским,/ и на канапе
ты скрипку вынешь из футляра,
и скрипка начинает петь.
И в сыроватой сени просек,
в пролете сонных площадей
сухое дерево/ попросит
как бы пощады/ у людей.
А голубых порубок ветер,
твой инструмент назвав на «ты»,
другими стонами ответит
сквозь земляничные кусты.
1925